Сокровенные пьесы Петра Лаула

Не многие исполнители рискнут выйти в Большой зал Филармонии с программой, подобной той, которую представил Петр Лаул на своем вечере, организованном 9 марта 2023 года Филармоническим обществом Санкт-Петербурга. Более, чем двухчасовой концерт состоял почти весь из отдельных миниатюр – от Хоральных прелюдий Баха до Музыкальных моментов Рахманинова и пьес Скрябина, предваряемых краткими и образными характеристиками, данными самим пианистом.

Выбор пьес объясняет само название: это любимые пьесы самого Петра Лаула, впрочем, как оказывается – это и любимые пьесы слушателей, те сочинения, которые мы любим слушать или играть в домашнем, интимном кругу, среди друзей и близких. Парадокс этого замысла очевиден: такие пьесы лучше всего звучат в полутьме гостиных, при свечах, для нескольких слушателей. Не потеряют ли они свою хрупкую красоту и задушевность, вынесенные на эстраду полуторатысячного зала? Не станет ли утомительным их калейдоскоп, разворачивающий панораму трехвековой истории фортепиано?

Как оказалось, почти нет. Огромный зал способен сузиться до размеров воображаемой гостиной, и пестрота пьес не утомляет, а очаровывает, как умело подобранные в букет отдельные цветы.

Программа была составлена мастерски. При всей кажущейся дробности сюитного цикла в ней присутствовала сквозная линия замысла, выстраивающего все пьесы не по банальному хронологическому принципу, а по законам музыкальной драматургии. Открывали и завершали вечер Хоральные прелюдии Баха – ведь что может быть сокровеннее и интимнее молитвы? После первой, знаменитой фа-минорной, кто-то из молодых слушателей не сдержал своего восторга и выразил его громким приветственным криком, уместным разве что на панк-рок-концертах, Но это не помешало атмосфере отрешенности от всего суетного и внешнего и сосредоточенности, в которую постепенно, вслед за Лаулом, погрузился зал.

Третья пьеса дала желанный отдых – это была знаменитая «К Элизе» Бетховена, которую каждый из слушателей в свое время пытался, вероятно, сыграть. Все с облегчением вздохнули и улыбнулись – так после службы в соборе выходишь с радостью на городскую площадь.

Вслед за ней настал черед Шуберта – два музыкальных момента и экспромт Ля-бемоль мажор как нельзя более подходят для названия «сокровенные пьесы». Лирическая простота и очарование этих миниатюр, их внезапная смена настроений, подобная смене погоды весной, какая-то щемящая кротость перед лицом судьбы и радости маленького человека и мира человеческих чувств – все это было передано Лаулом с удивительной, просто завораживающей интимной задушевностью. В чем-то подобный этому, но очень индивидуальный мир «Детских сцен» Шумана, из которых были сыграны не заявленные три, а четыре – знаменитые «Грезы», «Пугание», «Засыпающий ребенок» и «Поэт говорит» – продолжили линию романтической миниатюры. Когда-то Новалис в своих «Фрагментах» и Клопшток в своих лирико-философских стихотворениях решили задачу: отразить все величие мира в капле росы на чашечке цветка.Именно этого добились и композиторы-романтики в своих миниатюрах, только мир Шуберта – это мир природы, а Шумана – мир городской, мир человека и его дома.

Два интермеццо Брамса продолжили линию сокровенной немецкой романтической лирики. Ми-бемоль-мажорное ор.117 было сыграно более объективно и светло, как рождественский хорал, а си-минорное ор.119 – мучительно рефлексивно, чему способствовал и предельно медленный темп. «Каждая нота, словно, сочится болью» – прокомментировал этот образ Лаул. Такой опыт «медленного чтения» был для самого пианиста, вероятно, чем-то новым.

Кульминацией первого отделения стала транскрипция Листа «Смерть Изольды» из музыкальной драмы Вагнера. Эта величественная и исполненная трагизма сцена была прокомментирована Лаулом с присущим ему юмором, снижающим пафос: «Обычно темой миниатюр оказывается одно из трех состояний – счастье, любовь или смерть, а здесь мы встречаем "три в одном" – смерть от счастья в любви». Сыграна эта пьеса была с необычайным оркестровым размахом, и, вместе с тем, лирически-интимно, без ложной патетики. От красоты и просветленности созданной картины захватывало дух.

Второе отделение открылось миниатюрами французских композиторов-импрессионистов. Две прелюдии Дебюсси – «Шаги на снегу» и «Девушка с волосами цвета льна», сыгранные тонко и красочно, словно пригасили свет. Живой рассказ о России в жизни Дебюсси, о его несбывшейся любви к Соне фон Мекк создал у слушателей необходимое настроение. Необыкновенно светло и печально прозвучали обе пьесы Равеля – «Павана на смерть инфанты» и Менуэт из сюиты «Памяти Куперена». Неоклассическая форма здесь сочеталась с импрессионистической палитрой.

Следующий «блок» программы был опять связан с романтической музыкой. В триаде ноктюрнов – «Грезы любви» Листа, до-минорный Ноктюрн Шопена и до-мажорный Ноктюрн Грига – более всего запомнился ноктюрн Грига, который сам пианист образно назвал «экологической» музыкой. Показалось, будто повеяло свежим дыханием северного ветра над синими прозрачными фьордами Норвегии…

В завершение программы прозвучали миниатюры русских композиторов «Серебряного века» – Скрябина («листок из альбома» и Прелюдия ор.74 #2, имеющая подзаголовок «Смерть») и Рахманинова (Прелюдия Ми-бемоль мажор и Музыкальный моментДо мажор). Изысканность скрябинских миниатюр подчеркнулась экспериментом исполнения; прелюдия была сыграна дважды подряд в двух противоположных по звучанию интерпретациях: первый раз – moltoespressivo, второй – senzaespressivo, оба эти исполнительских указания были предназначены самим автором. В противовес сумрачному мистицизму Скрябина музыка Рахманинова звучала, как гимн жизни, счастью и свету, и это было бы достойнымзавершением программы…Но, словно арка к началу, вновь прозвучала хоральная прелюдия Баха Соль мажор «Иисус - моя радость», и программа завершилась тем, чем и началась – музыкой небесной.

На бис Лаул феерически легко и запредельно быстро сыграл знаменитый до-диез минорный Вальс Шопена, который промелькнул перед завороженными слушателями, как тень.И, наконец, прозвучало Ля-мажорное интермеццо Брамса, в котором вновь вернулось столь удающееся Лаулу состояние ностальгической светлой печали – и утешения.

Есть удивительное немецкое слово, часто встречающееся в авторских обозначениях у Шумана и Брамса – «innerlichkeit», буквально его не перевести или можно перевести, как «внутренняя сущность», «искренность», «душевность», это интимное, только для себя самого предназначенное размышление. Видимо, именно это состояние Лаул и обозначил в своей программе как «сокровенное»… Остается только поблагодарить пианиста за то, что он так щедро поделился с аудиторией сокровищами своего внутреннего мира.