Лаул Шостаковича

Когда-то свою статью об исполнении сонат Бетховена Святославом Рихтером Леонид Евгеньевич Гаккель назвал, с присущей ему парадоксальной заостренностью: Рихтер Бетховена. Не Бетховен Рихтера - что было бы естественно, а именно так, подчеркивая первенство гения композитора, который, продолжая творить и после физической смерти, создает себе исполнителей, достойных передать его творческую энергию мысли слушателям. Так, продолжая развивать мысль Леонида Евгеньевича, "вездесущее и незримое божество посылает на землю апостолов своей воли, чтобы они с концертной эстрады лили на слушательскую паству потоки своего красноречия, заставляя зал сливаться в стоне восторженного ужаса" (Гаккель о Листе).

Тот же принцип размышления об исполнении Петром Лаулом 24 Прелюдий и Фуг Д.Д. Шостаковича хотела бы применить и я. Действительно, словно бы дух Шостаковича вначале воплотился в создании им гениального интерпретатора-музыковеда Александра Наумовича Должанского, а затем - через поколение - в рождении его внука пианиста Петра Лаула. Впрочем, эта возвышенно-мистическая теория, возможно, просто красива, но не до конца верна.

Так или иначе, все слушатели, собравшиеся 16-го и 17 декабря 2025 года в Малом зале Филармонии, открыли, кто-то заново, а кто-то и в первый раз, грандиозный цикл Шостаковича. Сам Дмитрий Дмитриевич скромно называл свои 24 Прелюдии и Фуги сборником и говорил, что он сочинял их, чтобы " размять слух и пальцы". Но уже после первого исполнения Татьяной Николаевой стало ясно, что это именно цикл, со своей музыкальной драматургией, кульминациями и грандиозным финалом, равнозначным финалу Пятой симфонии и по смыслу передающий то же состояние амбивалентного трагического подъёма чувств, ответа на вызовы судьбы. Если Пятая симфония стала ответом композитора на репрессии 36 года, то цикл 24 Прелюдий и Фуг стал ответом на чудовищный удар репрессий 1948 года.

Петр Лаул во вступительном слове взволнованно и точно обрисовал всю обстановку, в которой композитор, уволенный из Консерватории и исключенный из Союза композиторов, сочинял Прелюдии и Фуги, не надеясь на скорую публикацию и исполнение, и рассказал не по учебникам и книгам, а как часть своей личной истории - в архиве А.Н. Должанского есть много документов, о том свидетельствующих. Не лишним будет повторить, наверное, что Должанский предпочел уход из Консерватории выступлению, клеймящему Шостаковича, и сделал это, как он написал в письме к В.П. Бобровсому "не для Шостаковича, а для себя". Все это настоящий урок мужества для нас и для наших учеников.

Но вернусь к исполнению Лаула. Сначала - о не слишком существенном. Артист находится в потрясающей форме, его исполнение всего монументального цикла не содержало ни одной (!) помарки, полностью соответствуя мраморному совершенству архитектоники Шостаковича. Но при этом его Шостакович - живой, дышащий, не застывший в виде памятника самому себе. По выражению Немировича-Данченко, повторенному многократно, два главных образа Шостаковича - это трагедия и сатира. Но помимо этого, у композитора есть целый спектр других образов и настроений - от мягкого юмора до светлой лирики, от трогательной задушевности до абсурда в духе ОБЭРИУ. Ни одна прелюдия и фуга не повторяет уже использованные образы, и в этом смысле весь цикл можно назвать "энциклопедией советской жизни" начала 1950-х годов, времени страшного, величественного, но и необыкновенно человечного. Нам предстоит еще вспоминать и анализировать пьесу за пьесой, образующие цикл, но они уже запечатлелись в памяти, как любимые лица на старых фотографиях. То, что сделал Петр Лаул (или, точнее Лаул Шостаковича) - для нынешнего поколения слушателей поистине бесценно, ибо он возродил 24 Прелюдии и Фуги Шостаковича и сделал их живой музыкой, необыкновенно - пугающе! - актуальной сегодня.